Category: религия

Category was added automatically. Read all entries about "религия".

Furless Seal

(no subject)

Сегодня коротенько, но (по моей личной шкале) сильно.

Помнится, одному из моих любимых жж-авторов, лингвисту от Бога, несравненному Вилли Вонке во сне явился словарь какого-то редкого языка, кажется, из индейских. Вилли запомнил тогда перевод одного лишь слова, но и его хватило, чтобы ужаснуться и поразиться бездне разработанных в неведомом языке смыслов: "Излучина реки (днем)".

По прошествии времен все более утверждаюсь в мысли, что Вилли Вонке приснился тогда тайский словарь Морева. В доказательство - лишь один из тьмы примеров, негромоздкий и, кажется, элегантный:

นั่งโป่ง нанг-понг сидеть в охотничьей засаде на дереве (в районе солончаков);

Хотел еще добавить "опоздать (до полудня)", да забыл тайское слово, а искать некогда.

Bangkok Recorder
 

Gypsy

Айм бэк

Это я, мои хорошие. Возвращаюсь. У вас потрясающее терпение.

Сначала - как я встретил новый год. Успеть отчитаться, пока следующий не наступил.

Новый 2009 год я отпраздновал в Исане (северо-восток Таиланда), в любимой до невозможности деревне Латбуакхао города Сикхиу провинции Накхонратчасима. Приезжая туда, мы с Манотом попадаем обычно на похороны кого-нибудь из его многочисленных родственников, но на этот раз все было совсем по-другому – деревня гуляла не похороны, а поминки, причем поминала не кого-то там, а манотова отца. Для удобства гостей мероприятие было совмещено с Новым годом.

В Латбуакхао и на похоронах-то особо не скорбят, а поминки – это, извините, праздник с танцами. Отец Манота два года как умер, отметить это дело раньше никак не получалось. Урна с прахом все время стояла в серванте у родственников второй жены (отец ушел от мамы Манота к другой женщине 25 лет тому назад. Идти было недалеко, другая женщина жила через дорогу).

Виновник торжества - на подносе.



Поднос в руках у родственника той самой женщины, которая через дорогу. Хотя, я не уверен, если честно. И имени не помню, вот же стыд какой. Кстати - очень культурный и отзывчивый молодой человек. Утром первого дня нового года содержимое урны замуруют в храмовую стену, но это будет завтра, а сегодня пир на весь мир и дискотека.

Пьянка, кстати, грандиозная, даром что фотки получились скромные, но да с меня какой спрос. Шутка ли – надо укормить и упоить всех, кто придет помянуть покойного. А придет вся деревня. Перед домом, где живет мама Манота, расчистили огромную площадку для банкета и танцев, поставили сцену, колонки, натянули гирлянды и установили огромный навес. Вынесли переднюю стену дома, напосередь двора выкатили баки, наполненные кубометрами одуряюще прекрасной еды, выставили несчетные декалитры тайского рома «Хонтхонг», выписали певичек из райцентра. Деревня Латбуакхао к поминкам приготовилась.



Сельская молодежь засветло расположилась на заднем дворе



и с наступлением быстрых тропических сумерек достигла нужной кондиции.



Будущее Исана



тает в туманной дымке.



Когда начались танцы, и пьянка вошла в кульминационную фазу, я как раз переходил от одного стола к другому... и простите, мне было не до фотографирования. Народные гуляния закончились в десять часов вечера. Новый год деревня Латбуакхао не осилила – ушла спать. Я тоже упал без чувств еще до новогодней полуночи и продрых все на свете... Впрочем, выспаться мне не дали - в 4 часа утра пришли монахи и начали читать заупокойный канон. Громко, нараспев, в микрофон, через колонки и динамики, установленные на сцене...

Домик, где меня накануне уложили спать, стоял у самой сцены, в пяти метрах от колонок. Внутри домика, под сводами матерчатого полога было темно, как в склепе, спал я мертвецки пьян, поэтому, когда по моей отягощенной винными парами голове ударил молот буддийской молитвы, я даже кричать не смог – настолько ясным было осознание того, что я умер и попал черт знает куда. Не в рай точно.

Санскрит – воистину язык богов, его звуки способны раздавить и размазать человека, что червя дрожащего. Проверено опытным путем на людях, находящихся в состоянии жестокого похмелья, в предрассветную пору холодным утром 1 января.

Закончив службу и получив подношения, монахи еще затемно удалились. С первыми лучами солнца потихоньку подтянулись родственники и знакомые, все неспешно позавтракали и отправились в храм на последнюю церемонию.

За три с лишним года этот храм стал мне родным до боли. Приехав в деревню и не посетив кремацию какого-нибудь родственника (по чистой случайности умершего накануне), Манот обидел бы свою родню. Мне приходится идти следом, потому что все идут, да и не дурак я сидеть один дома, когда в храме наливают холодное пиво «Чанг».

На первых похоронах в ноябре 2005 года, когда я познакомился с тетушкой Ват, на меня смотрели, как на снеговика, а сегодня жители деревни хранят мои фотографии в семейных альбомах.

Вокруг деревенского храма в Латбуакхао нет готовой стены, поэтому замуровать в нее чей-либо прах не так-то просто. Родственникам приходится самостоятельно отстраивать небольшой участок ограды:



Таких фрагментов по периметру храмовой территории немало, но до полноценной стены еще далеко. Со временем периметр, конечно, замкнется.

Снова пришли монахи. При виде местного духовенства у меня внутри все сжалось, но в этот раз обошлось без микрофонов. Молились недолго, легко и оптимистично. Много шутили: прохладное солнечное утро нового года - оно в радость и клиру, и миру.



В завершение фотоотчета – дети деревни Латбуакхао. Для общего позитива.



Дети везде и все время. Их много, их видишь, но не слышишь. Они не надоедают, не кричат, не перебивают взрослых, играют сами с собой, безоговорочно слушаются родителей.



Говорите, таких детей не бывает? Я вас умоляю. Беда в том, что пожив в Таиланде, забываешь, что дети бывают какие-то другие.


Furless Seal

Тайцы. Тетя Ват

- А вас, молодой человек, я жду сегодня вечером на ужин. Мы с вами насладимся, да. Тайским виски. – Тётушка Ват сплюнула сгусток кровавой слюны в храмовый горшочек и прильнула к большому стакану пива «Чанг». Седьмому стакану за всё то время, как я её знаю. А знаю я тётушку Ват три с половиной минуты.

Я в деревне Латбуакхао города Сикхиу провинции Накхонратчасима. Два часа езды на автобусе от Бангкока на северо-восток, в сердце Таиланда, туда, где пастораль и аркадия, нищета и трудолюбие, в самую житницу какой-то сельскохозяйственной культуры, название которой я так и не запомнил.

Мой друг Манот привёз меня на выходные в свою деревню, где его родители, бабушка и ещё сто сорок восемь тысяч манотовых братьев, сестёр, тёть и дядь, племянников и племянниц собрались на похороны кого-то там. Манот так и не смог внятно объяснить, кем ему приходился покойник. «Я его ни разу в жизни не видел» - простодушно уведомил меня мой тайский друг и радостно перепрыгнул через глубокую лужу в воротах храмового комплекса.

Я сильно подозреваю, что не появись я на похоронах, три четверти манотовой родни о покойнике и не вспомнили бы. Кажется, на том свете у меня завёлся должник, а карма моя выстирана и выполоскана на три года вперёд.

Когда мы входили в главный зал – помещение ангарно-цехового типа с вентиляторами и сеткой проводов под потолком – в храме сидели три калеки. Три калеки в самом что ни на есть буквальном смысле: старенькая, почти неподвижная, но энергичная глазами бабушка Манота и два дурачка. Вы знаете, такие всегда водятся при объектах культа – горластые, деятельные и безобидные. Они вечно что-то вносят и выносят, гогочут и восторженно показывают вам, где находится туалет.

В левом углу под лампочкой Ильича тускло мерцает позолотой горка статуй Будд и бодхисатв. В правом углу стоит роскошный саркофаг, а вокруг него лежат собаки с глазами дипломированных психологов, они морщатся и чихают, когда сквозняк задевает их дымом воскуряемых благовоний.

Оставив обувь за порогом, мы прошли под центральный вентилятор, туда, где в компании юродивых молча сидела женщина, древняя, как сама Азия. Высохшая чёрная кожа, чёрное строгое платье, размётанные по сухим плечам чёрные волосы без малейшего намёка на седину, сгорбленная спина… «Бабушка… Бабушка, познакомьтесь, это мой друг Андрей, он приехал из России» - упав перед бабушкой на колени, сказал Манот. Девяностолетняя старуха медленно обернулась и бесстрастно посмотрела мне куда-то в мозг. Я последовал примеру Нота, опустился перед ней на колени и сложил ладони в приветственном жесте вай. Ответом мне была улыбка окровавленного после бетеля рта, несколько слов на тайском и предложенный стаканчик пива «Чанг».

Через пятнадцать-двадцать минут в ангаре яблоку негде было упасть. По упорству отводимых от меня взглядов я сделал вывод, что в афише сегодняшних похорон моя фамилия была напечатана где-то сразу за фамилией покойника. Большими красными буквами.

Я сидел на бетонном полу на тростниковой циновке, практически в ложе, и меня окружали лучшие люди этой деревни. Одесную сидел Манот с двумя племянницами, ошую – тётя Ват, позади – мама Манота, впереди – неподвижная бабушка. Католик латинского обряда на похоронах в буддистском храме школы тхеравада, пиво и бетель, окровавленные рты, древние женщины вокруг… Папе Римскому с его Стеной Плача такой экуменизм не снился.

- Дерябни вот – протянула очередной пенящийся стаканчик мама Манота. Все вокруг – в чёрном, Манот – в традиционном северотайском чёрном костюме мео, все пьют пиво и жуют бетель. На мою беду, они мне ещё и улыбаются.

Вам улыбались десять старых таек, всласть нажевавшихся бетеля? Мне улыбались, и я, в свои 34 года чего только не видевший, буду умирать - не забуду тех улыбок.

- Ноти, что будет дальше? – шёпотом спрашиваю Манота.

- Придут монахи, прочитают молитву… Потом покойника отнесут вон туда – показывает на островерхий павильон, который я сдуру поначалу принял за часовню. - Там мы его и сожжём.

- Ноти, а фотографировать церемонию можно?

Парень задумался.

- Ты хочешь сделать репортаж? Тебе за это заплатят?

- Ну… нет. Заказа не было.

- Тогда можно попросить тебя не снимать? – достаёт из заполненного льдом контейнера бутылку «Чанга», откупоривает и разливает по запотевшим стаканам.

- Конечно – я прячу фотоаппарат в сумку.

Женщина, сидевшая слева, положила тяжёлую ладонь мне на плечо:

- Манот, представь меня! – от её голоса вздрогнули ангар, деревня Латбуакхао, провинция Накхонратчасима и весь центральный Таиланд.

- Тётушка Ваттана, это мой друг Андрей из России. Андрей, это моя тётя Ваттана. Мы зовём её просто "тётя Ват".

- Как давно вы в Таиланде, молодой человек? Чем занимаетесь?

- Я в Таиланде всего месяц, тётя Ват. Но уже нашёл работу на первое время, преподаю в Нонтхабури.

- Ах, так ты учитель! Манот, я буду звать твоего друга ачан ной - «маленький учитель». Я – любимая тётя Манота, а Манот – мой любимый племянник. Если ты его обидишь, я оторву тебе голову.

- А ведь оторвёт – обалдевая от восхищения, шепчу переводившему наш разговор Маноту.

- Жду вас обоих сегодня вечером. На берегу моего озера. Нажарю вам карасиков, и вы лопнете от обжорства. А сейчас мы все заткнёмся и поприветствуем монахов.

Шестеро монахов в жёлтых тогах вошли в ангар, отчитали заупокойный канон, приняли корзину с пожертвованиями и неспешно удалились в сторону крематория. Через некоторое время гогочущие дурачки привели своих друзей и вместе с ними разобрали позолоченный саркофаг, внутри которого оказался простой деревянный гроб. Хохоча, они разогнали собак, погрузили гроб на трёхколёсную тележку и покатили её по храмовой грязи. На полпути монахи выстроились в колонну перед тележкой, а родственники покойного вытянулись в длинный хвост за гробом. Замыкал процессию Манот с подносом жертвенных цветов, изготовленных из кукурузных листьев. Под развесёлый скрипичный концерт из хрипящих динамиков процессия три раза обошла кругом симпатичный беленький павильон с высокой остроконечной трубой, потом каждый из родственников взял с подноса кукурузный цветок и со счастливой улыбкой положил его на гроб… а потом всё закончилось.

Весёлые идиоты закинули так и не опознанного Манотом родственника в топку, и все разошлись по домам.

Ни единой слезинки я так и не увидел на этих похоронах.

Поместье тётушки Ват, куда мы приехали вечером, встретило нас сладким дурманом кувшинок на большом озере, запахом застоявшейся воды в малом пруду, сонмом насекомых, беззаветно влюблённых в какую-то жёлтую орхидею с плодами в виде волокнистых коробочек вроде хлопчатника, и звёздным как нигде небом. Дальняя родственница тёти подала нам десерт: залитую разведенным сгущенным молоком… икру? Лососевую по форме, лягушачью по цвету. Почему горячую и сладкую? Велкам ту Таиланд. Ешь и не спрашивай.

Потом были жареные караси (или что там за рыба, я не ихтиолог) и воспоминания об эпохе генерала Према Тинсуланона. За два часа, проведённые на веранде того гостеприимного дома, тётя Ват три раза сгоняла на мотороллере в лавку за пивом и дважды сбегала на пруд за карасями. В тазике посреди веранды заканчиваются жареные караси, шестидесятилетняя тётя Ват встаёт, надевает болотные сапоги, снимает рыболовную сетку с гвоздика и убегает. Через пару минут она возвращается с бачком живых карасей, которых передает всё той же дальней родственнице. Ещё через две минуты новый таз жареной рыбы красуется на полу в окружении дивного риса, супов на перце, цветах и кокосовом молоке, мяса нежного, как бормашина, овощей и зелени, судя по цвету и запаху собранных где-то в аду.

- Россия – любовь моя – мечтательно закатывает глаза к звёздному небу тётушка Ват. Я обязательно туда съезжу, рано или поздно. А ты, ачан ной, привози сюда своих родителей. Видишь тот коттедж? Там мы их и поселим, в коттедже всё равно некому жить. Каждое утро твои мама с папой будут просыпаться на берегу лотосового пруда, завтракать кофе с горячими булочками и бананами, а потом я их буду развлекать. Им понравится. Наливай – протягивает полиэтиленовый пакетик с густым тёмным напитком.

После пятого пакетика пряного рисового вискаря губы артикулируют совершенно мифические звуки, и мне требуется несколько попыток, чтобы произнести что-то, отдалённо напоминающее человеческую речь:

- Им понравится, тётя Ваттана.

Gypsy

Рождественский акафист

Предпоследний декабрь прошлого века, Сочельник. Безразмерная московская ночь началась, кажется, немногим позже полудня.

О чём я просил Её у решетчатой ограды Непорочки на Малой Грузинской и просил ли вообще - не помню. Помню отчаяние, немое, звенящее.

Радуйся, Афинейская плетения растерзающая.

За спиной - буреломы лжи, впереди - чугунная ограда кафедрального собора, за нею - искрящийся нездешним счастьем вертеп: ясли, волхвы, Младенец, Она.

Радуйся, многих согрешений прощение.

Смогу ли когда-нибудь замолить московское Избиение Любви? Впрок ли ты морозил жилы, вцепившись в чугунную решетку, волчара-самоед?

Радуйся, Судии праведного умоление.

С амвона говорят, что смогу, что впрок. Что Она заступится, что не ужаснётся. Что не такое видела - и заступалась... А тут - подумаешь, ещё одну Любовь убил.

Радуйся, молчания просящих веро.

Не помню я, о чём просил - и просил ли... Похоже на то, что Смолчавшие-в-Сочельник получают тройную меру рождественского чуда. Грех жаловаться, да, попал под раздачу.

Радуйся, заре таинственнаго дне.

К., прости непрощённого.

С Рождеством.
Furless Seal

(no subject)

Не знаю.

Кто-то, может, упрекнёт её в позёрстве.

Мать 33-летнего Ким Сон Ира рвёт цветы, присланные ей южнокорейским президентом Но Му Хёном.

Уже несколько дней болит сердце, когда вижу эти фотографии. Может быть, цепляет цифра 33. Именно столько мне сейчас, почти столько 10 лет назад было моему брату. Может быть, у меня пара дюжин нервных окончаний специально под Корею заточена, вот меня и трясет синхронно с этим полуостровом.

Что запредельнее - знать, что 33-летний сын на днях умрёт у тебя на руках от рака или знать, что твоему 33-летнему сыну завтра - после президентского "нет" - отрежут в далёком Ираке голову?

Мозгом, сердцем, молитвами и немотою я - с этой обезумевшей женщиной.

У её ног.
Furless Seal

Опа...

Сначала думал, что обман зрения. Проморгался - и до сих пор не особо верю своим глазам и сегодняшнему сообщению в "Чайна дейли"

Не укладывается в моей голове эта новость. В Пекине построят две новых церкви. Впервые за более чем полвека. Что хотите думайте, но такого при нынешней власти здесь не случалось. Кроме шуток: событие беспрецедентное.

Какой конфессии церкви - пока не знаю (в Китае межконфессиональные различия - дело сугубо десятое. В них тут мало кто смыслит).