Category: напитки

Category was added automatically. Read all entries about "напитки".

Furless Seal

Тайцы. Тетя Ват

- А вас, молодой человек, я жду сегодня вечером на ужин. Мы с вами насладимся, да. Тайским виски. – Тётушка Ват сплюнула сгусток кровавой слюны в храмовый горшочек и прильнула к большому стакану пива «Чанг». Седьмому стакану за всё то время, как я её знаю. А знаю я тётушку Ват три с половиной минуты.

Я в деревне Латбуакхао города Сикхиу провинции Накхонратчасима. Два часа езды на автобусе от Бангкока на северо-восток, в сердце Таиланда, туда, где пастораль и аркадия, нищета и трудолюбие, в самую житницу какой-то сельскохозяйственной культуры, название которой я так и не запомнил.

Мой друг Манот привёз меня на выходные в свою деревню, где его родители, бабушка и ещё сто сорок восемь тысяч манотовых братьев, сестёр, тёть и дядь, племянников и племянниц собрались на похороны кого-то там. Манот так и не смог внятно объяснить, кем ему приходился покойник. «Я его ни разу в жизни не видел» - простодушно уведомил меня мой тайский друг и радостно перепрыгнул через глубокую лужу в воротах храмового комплекса.

Я сильно подозреваю, что не появись я на похоронах, три четверти манотовой родни о покойнике и не вспомнили бы. Кажется, на том свете у меня завёлся должник, а карма моя выстирана и выполоскана на три года вперёд.

Когда мы входили в главный зал – помещение ангарно-цехового типа с вентиляторами и сеткой проводов под потолком – в храме сидели три калеки. Три калеки в самом что ни на есть буквальном смысле: старенькая, почти неподвижная, но энергичная глазами бабушка Манота и два дурачка. Вы знаете, такие всегда водятся при объектах культа – горластые, деятельные и безобидные. Они вечно что-то вносят и выносят, гогочут и восторженно показывают вам, где находится туалет.

В левом углу под лампочкой Ильича тускло мерцает позолотой горка статуй Будд и бодхисатв. В правом углу стоит роскошный саркофаг, а вокруг него лежат собаки с глазами дипломированных психологов, они морщатся и чихают, когда сквозняк задевает их дымом воскуряемых благовоний.

Оставив обувь за порогом, мы прошли под центральный вентилятор, туда, где в компании юродивых молча сидела женщина, древняя, как сама Азия. Высохшая чёрная кожа, чёрное строгое платье, размётанные по сухим плечам чёрные волосы без малейшего намёка на седину, сгорбленная спина… «Бабушка… Бабушка, познакомьтесь, это мой друг Андрей, он приехал из России» - упав перед бабушкой на колени, сказал Манот. Девяностолетняя старуха медленно обернулась и бесстрастно посмотрела мне куда-то в мозг. Я последовал примеру Нота, опустился перед ней на колени и сложил ладони в приветственном жесте вай. Ответом мне была улыбка окровавленного после бетеля рта, несколько слов на тайском и предложенный стаканчик пива «Чанг».

Через пятнадцать-двадцать минут в ангаре яблоку негде было упасть. По упорству отводимых от меня взглядов я сделал вывод, что в афише сегодняшних похорон моя фамилия была напечатана где-то сразу за фамилией покойника. Большими красными буквами.

Я сидел на бетонном полу на тростниковой циновке, практически в ложе, и меня окружали лучшие люди этой деревни. Одесную сидел Манот с двумя племянницами, ошую – тётя Ват, позади – мама Манота, впереди – неподвижная бабушка. Католик латинского обряда на похоронах в буддистском храме школы тхеравада, пиво и бетель, окровавленные рты, древние женщины вокруг… Папе Римскому с его Стеной Плача такой экуменизм не снился.

- Дерябни вот – протянула очередной пенящийся стаканчик мама Манота. Все вокруг – в чёрном, Манот – в традиционном северотайском чёрном костюме мео, все пьют пиво и жуют бетель. На мою беду, они мне ещё и улыбаются.

Вам улыбались десять старых таек, всласть нажевавшихся бетеля? Мне улыбались, и я, в свои 34 года чего только не видевший, буду умирать - не забуду тех улыбок.

- Ноти, что будет дальше? – шёпотом спрашиваю Манота.

- Придут монахи, прочитают молитву… Потом покойника отнесут вон туда – показывает на островерхий павильон, который я сдуру поначалу принял за часовню. - Там мы его и сожжём.

- Ноти, а фотографировать церемонию можно?

Парень задумался.

- Ты хочешь сделать репортаж? Тебе за это заплатят?

- Ну… нет. Заказа не было.

- Тогда можно попросить тебя не снимать? – достаёт из заполненного льдом контейнера бутылку «Чанга», откупоривает и разливает по запотевшим стаканам.

- Конечно – я прячу фотоаппарат в сумку.

Женщина, сидевшая слева, положила тяжёлую ладонь мне на плечо:

- Манот, представь меня! – от её голоса вздрогнули ангар, деревня Латбуакхао, провинция Накхонратчасима и весь центральный Таиланд.

- Тётушка Ваттана, это мой друг Андрей из России. Андрей, это моя тётя Ваттана. Мы зовём её просто "тётя Ват".

- Как давно вы в Таиланде, молодой человек? Чем занимаетесь?

- Я в Таиланде всего месяц, тётя Ват. Но уже нашёл работу на первое время, преподаю в Нонтхабури.

- Ах, так ты учитель! Манот, я буду звать твоего друга ачан ной - «маленький учитель». Я – любимая тётя Манота, а Манот – мой любимый племянник. Если ты его обидишь, я оторву тебе голову.

- А ведь оторвёт – обалдевая от восхищения, шепчу переводившему наш разговор Маноту.

- Жду вас обоих сегодня вечером. На берегу моего озера. Нажарю вам карасиков, и вы лопнете от обжорства. А сейчас мы все заткнёмся и поприветствуем монахов.

Шестеро монахов в жёлтых тогах вошли в ангар, отчитали заупокойный канон, приняли корзину с пожертвованиями и неспешно удалились в сторону крематория. Через некоторое время гогочущие дурачки привели своих друзей и вместе с ними разобрали позолоченный саркофаг, внутри которого оказался простой деревянный гроб. Хохоча, они разогнали собак, погрузили гроб на трёхколёсную тележку и покатили её по храмовой грязи. На полпути монахи выстроились в колонну перед тележкой, а родственники покойного вытянулись в длинный хвост за гробом. Замыкал процессию Манот с подносом жертвенных цветов, изготовленных из кукурузных листьев. Под развесёлый скрипичный концерт из хрипящих динамиков процессия три раза обошла кругом симпатичный беленький павильон с высокой остроконечной трубой, потом каждый из родственников взял с подноса кукурузный цветок и со счастливой улыбкой положил его на гроб… а потом всё закончилось.

Весёлые идиоты закинули так и не опознанного Манотом родственника в топку, и все разошлись по домам.

Ни единой слезинки я так и не увидел на этих похоронах.

Поместье тётушки Ват, куда мы приехали вечером, встретило нас сладким дурманом кувшинок на большом озере, запахом застоявшейся воды в малом пруду, сонмом насекомых, беззаветно влюблённых в какую-то жёлтую орхидею с плодами в виде волокнистых коробочек вроде хлопчатника, и звёздным как нигде небом. Дальняя родственница тёти подала нам десерт: залитую разведенным сгущенным молоком… икру? Лососевую по форме, лягушачью по цвету. Почему горячую и сладкую? Велкам ту Таиланд. Ешь и не спрашивай.

Потом были жареные караси (или что там за рыба, я не ихтиолог) и воспоминания об эпохе генерала Према Тинсуланона. За два часа, проведённые на веранде того гостеприимного дома, тётя Ват три раза сгоняла на мотороллере в лавку за пивом и дважды сбегала на пруд за карасями. В тазике посреди веранды заканчиваются жареные караси, шестидесятилетняя тётя Ват встаёт, надевает болотные сапоги, снимает рыболовную сетку с гвоздика и убегает. Через пару минут она возвращается с бачком живых карасей, которых передает всё той же дальней родственнице. Ещё через две минуты новый таз жареной рыбы красуется на полу в окружении дивного риса, супов на перце, цветах и кокосовом молоке, мяса нежного, как бормашина, овощей и зелени, судя по цвету и запаху собранных где-то в аду.

- Россия – любовь моя – мечтательно закатывает глаза к звёздному небу тётушка Ват. Я обязательно туда съезжу, рано или поздно. А ты, ачан ной, привози сюда своих родителей. Видишь тот коттедж? Там мы их и поселим, в коттедже всё равно некому жить. Каждое утро твои мама с папой будут просыпаться на берегу лотосового пруда, завтракать кофе с горячими булочками и бананами, а потом я их буду развлекать. Им понравится. Наливай – протягивает полиэтиленовый пакетик с густым тёмным напитком.

После пятого пакетика пряного рисового вискаря губы артикулируют совершенно мифические звуки, и мне требуется несколько попыток, чтобы произнести что-то, отдалённо напоминающее человеческую речь:

- Им понравится, тётя Ваттана.

Furless Seal

Китайцы. Танцующий Хулиган

- Я не хочу рассказывать тебе всю эту ерунду.

- Почему?

- Терпеть не могу жаловаться.

- Кроме этой "ерунды" я знаю о тебе уже, кажется, всё. Говори.

Рука запрыгала по грязному столу в поисках зажигалки. На указательном пальце - кольцо в виде свернувшегося дракона, вот оно невнятно сверкнуло над кулаком... мутное отражение мутного света мутной лампы. Сейчас он снова вызверится на забывчивой официантке. В последний момент успеваю размягчить этот кулак, этот взгляд и эти морщины на лбу, задав вопрос, на который он будет отвечать, позабыв обо всём: "Ты сегодня звонил маме?" (одновременно делаю знак зевающей дурёхе в углу... бежит, перепуганная, в вытянутой руке - зажигалка).

- Звонил.

Затягивается. В углу раздаётся взрыв нечеловеческого смеха - трое солдат хлопают друг друга по спинам, грохочут посудой и радуются незамысловатой радостью бойцов НОАК в увольнении. Кривится, пригибается, пропуская взрывную волну по верхам. Выпрямился, отхлебнул пива.

- И что сказал?

Дернулся, начинает петушиться. Смахнул на пол салфетки, рявкнул официантке чтобы быстро - немедленно! - принесла новых! и побольше!

- Она никогда обо мне не заботилась! Кроме работы для неё не существовало ничего! Она такая же, как и отец, тому тоже безразлично, что со мной происходит! Знаешь, где я мог бы сейчас учиться, если бы он хоть раз вспомнил, что кроме сети магазинов у него есть сын?

Ветер рванул занавеску из грязного полиэтилена на входе, холодно лизнул выбеленное детской обидой лицо Хао Хао и заблудился где-то на полпути к группе пьяных солдат. Запах горелого масла стянул желудок в узел. Да когда уже эта сонная курица принесет мой суп?

Хао Хао раздавил в пепельнице едва зажжённую сигарету и поднял пустые глаза.

- Я не хочу возвращаться в Тайюань. Ты хоть знаешь, что это такое? Ты понятия не имеешь, что такое жизнь в Шаньси! Ты здесь смотришь на чистый парк из окна теплой квартиры, живёшь в доме с охраной, улыбаешься официантам и охотно переплачиваешь крестьянину, торгующему овощами на рынке! Потому что за один только вечер в баре спускаешь его двухмесячный заработок - я бы тоже не торговался! У тебя в мраморном подъезде висит огромная хрустальная люстра, а в деревне, где живет... где жил... где жил мой дед, в половине домов дети делают уроки при свете керосиновой лампы!

Обмяк. Сник так же быстро, как взорвался. Распрямившиеся было плечи упали, как только он вспомнил деда. Деда, к которому мы вместе должны были ехать в гости на китайский Новый год. Деда, который любил играть в мацзян и пить русскую водку, который лично просил меня привезти ему бутылочку и разделить с ним новогоднюю трапезу. Деда, который умер сегодня утром.

Которого Хао Хао любил до дрожи в голосе. Бог мой, как же больно сейчас этому колючему дурачку...

- Что ты сказал маме?

Откинувшись на спинку стула, он уставился на мутную лампу под потолком.

- Я не для того убегал в Пекин, чтобы через два месяца вернуться в старое болото. После того, что случилось в университете, я не смогу там снова появиться! Ты говоришь, что мне лучше продолжить учиться на юриста...

Пьяный солдат полуупал на наш стол, протягивая мне пластиковый стаканчик, почти на две трети заполненный эрготоу*:

- Мои друзья утверждают, что ты - уйгур. Я им сказал, что ты иностранец. Кто из нас прав?

- Ты прав. Возвращайся скорее к своим друзьям.

- Я же говорю: иностранец! А откуда?

- Из Монголии. Внешней. Иди отсюда, боец.

- Выпей со мной.

- Ты уйдешь, если выпью?

- Я еще приду!

- Не надо, я тебя умоляю.

Приобняв расползающегося солдата, отвожу его к боевым друзьям, усаживаю, поднимаю перед ними стаканчик с эрготухой:

- Тунчжимэнь, нимэнь синьку-лэ**, мать вашу. Оглядываюсь: Хао Хао остервенело щёлкает зажигалкой.

- Служим народу! - рефлективно гавкнули краснорожие мордовороты, опрокинули адский напиток и кинулись было наливать ещё. Насилу отбившись, возвращаюсь к своему столу с дюжиной шампуров - с пустыми руками от них уйти не удалось.

Хао Хао ковыряется палочками в жареной капусте. Не поднимая глаз, спрашивает:

- Тебе весело, я погляжу?

Ещё вчера парень получил бы за такое полную котомку. Но ещё вчера он бы такого себе и не позволил.

Раскладываю шашлыки:

- От щедрот Министерства обороны - говорю. - Нормальная закуска. Наливай пиво. Нет, погоди.

Сходил к кассе за пузырьком эрготухи - официантку всё равно не докричишься, где-то уже упала и лежит, наверное. Там же сказал хозяйке, что без супа я из их харчевни не уйду, пускай хоть до утра его варят.

- Не чокаемся. Светлая память твоему деду.

Выпили.

Мозгодробительная эрготуха, до чего же правильная ты бываешь...

- Ты говоришь, что я должен вернуться в университет и учиться как ни в чём не бывало. Ты представляешь себе, как это будет выглядеть? За мной тянется целый шлейф...

- Шлейф чего?

- Да ерунды всякой! Всё равно я тебе не скажу... Послушай, я ведь уже почти закончил в Пекине курсы экскурсоводов! Мне уже в это воскресенье дадут удостоверение...

- Вернись в Шаньси.

Хао Хао с минуту рассматривает лежащую перед ним зажигалку. Потом медленно поднимает полные слёз глаза.

- Сегодня ночью я уеду в Тайюань. На похороны.

Я ждал этих слов, но ему удалось застать меня врасплох. Хлопнула полиэтиленовая занавеска на входе. Из угла, откуда-то из небытия появился - и исчез в небытие в другом углу призрак официантки с табуреткой в одной руке и чайником в другой. Разливаю оставшуюся эрготуху по стаканам.

- Автобусом? - Кивает. - Билет уже купил? - Снова кивает, а в заплаканных глазах пляшет бледная искорка: он видит моё замешательство. Пусть видит, ему сегодня ещё и не то можно.

- Ты вернёшься в университет?

Он не отвечает. Мы молча выпиваем.

Не прошла и вечность, как подали наконец суп с яйцом и помидорами. От "армейского" стола в углу отделилась пошатывающаяся тень - и упала на прежнее место, не сделав и шага в нашем направлении. Беременная хозяйка харчевни - визгливая чунцинская дурочка - принесла флакушку эрготухи за счёт заведения, молча вылила её всю в наши пластиковые стаканчики и удалилась.

- Ты вернёшься в университет?

Молчит. Собираюсь с силами и бью по открытой ране:

- Твой дед... Он хотел, чтобы ты стал юристом?

Плачет и улыбается. Улыбается и плачет.

- Хотел. Ты проводишь меня до автостанции?

* * *
На выходных я навестил Хао Хао в Тайюане. При всей незамысловатости тайюаньского антуража, это была очень добрая поездка. Я так скажу: на свете мало что сравнится с настоящей шаньсийской лапшой. При том, что на лапшу я спокон веку дышу ровно. А в Шаньси! Я ел ту лапшу в главном тайюаньском ресторане и в простых харчевнях. Я ел ту лапшу в три часа ночи прямо на морозе в импровизированной уличной столовке для сезонных рабочих в такой грязи, какую представить - нет, не трудно - невозможно. Я ел тайюаньскую лапшу, пил с горла дрянное шаньсийское пиво, на пару с Хао Хао орал песни в холодной тайюаньской ночи - и был счастлив.

Поздним воскресным вечером Хао Хао не провожал меня на поезд - дело в том, что последний автобус в расположенный за городом университет уходит за полтора часа до отправления пекинского экспресса. А у Танцующего Хулигана по расписанию в понедельник рано утром - лекции.

По истории китайского права.



____

* Китайская пролетарская водка крепостью 56% (есть и 65%).

** "Хорошо потрудились, товарищи!" - принятая в Народно-освободительной армии Китая (НОАК) форма приветствия бойцов командирами.
Furless Seal

Это называется лытдыбр?

Вчера гудели до полуночи, рисовая водка и пиво сливались в один гремучий поток.

В третьем часу ночи ко мне пришли ещё. С пивом, сплетнями и похотью. Занавес упал в четыре с чем-то.

Подъём в шесть-тридцать.

Пальцы роняются на клавиши - абы какие, одно слово пишется в среднем с третьей попытки. Эффект в голове и желудке от прокручивания страницы на мониторе - примерно как от хождения по стреле пьяного подъёмного крана.

За окном (и внутри черепной коробки) что-то долбят отбойным молотком, пыльно долбят, настойчиво.

В офисе умер кондиционер.

Общее состояние - не передать.

Полтора часа перекладывал китайские топонимы в Тибете на тибетский для русского текста. С ползаньем по огромной карте и листанием неподъемных словарей с такими невнятными сегодня иероглифами.

Через пару часов почему-то должен быть на семинаре "Последствия членства Китая в ВТО для женщин - представительниц нацменьшинств, проживающих в сельскохозяйственных и скотоводческих регионах".

Убейте меня, кто-нибудь.