Индиана Джонс и Жёлтая река
Вернулся с берегов Хуанхэ. Велосипедисты в Чжэнчжоу ездят только по тротуарам, среднепрохожее лицо в общем непривлекательно, фигуры худощавы. Пекинских румяных мордоворотов нет в помине. Тихо, что уже настораживает. Местная кухня показалась в целом неяркой. Городские нищие требовательны и могучи. Поразило обилие секс-шопов.

...Заказанный с вечера morning call в номер пятизвёздного-всего-из-себя отеля: дежурная девица орёт в трубку: "Six-thirty, it's time for you to get up!" Буркнул ей: "It's not your business. You're asked for call, not recommendations".

Отель - песня. Человека не докричишься. Санузел круглые сутки весело журчит и булькает, потому что предыдущий постоялец смыл в него разовую зубную щетку. Позвонить по телефону можно только после предоплаты на фронт-деске. Электронные дверные замки перекодируются не по выезде, а как придётся - то есть вы, например, вышли позавтракать, а в номер попасть больше не сможете. Надо спускаться на первый этаж и менять ключ. Ключ меняется по предъявлении документа, а документы заперты в номере.

Вывешенная на фасаде отеля растяжка-лозунг - которая тебя же приветствует - развевается на ветру, то закрывая окно полностью (наступает хэнаньская ночь), то улетая куда-то в хэнаньскую даль (и тогда наступает жизнерадостный день. И так без конца). По ночам растяжка хлопает о стену, как вытряхиваемый ковер.

Дамы и господа, встречайте! "Интернешнл-отель" Чжэнчжоу, 5 звезд, бесспорный фаворит моего трэвел-бан-листа, предпоследнее (перед Ираком) место на планете, где я рекомендую вам побывать.

Секретарь провинциального комитета КПК сокрушался на приёме: дескать до чего обидно слышать в телерепортажах, что та или иная кража была совершена - вы только подумайте! - хэнаньцем. Я про себя решил, что не вижу в этом ничего предосудительного, ведь никто в Хэнани не осуждал телевизионщиков за репортажи о терактах в Чэнду, в которых сообщалось, что взрывы устроили не кто-то там, а тибетцы. Репутация - штука серьезная, а такую репутацию, как у хэнаньцев, нужно зарабатывать столетиями.

На мой вопрос, какой сувенир лучше всего привезти из Хэнани, один мой собеседник с обезоруживающей улыбкой ответил: "Привезите домой свой собственный кошелёк". Нормально, да? А теперь внимание, сладкое на десерт: этим собеседником был вице-губернатор Хэнани. Казалось бы, и принимали вашего Индиану Джонса как взрослого, красиво принимали, и возились, как с важной птицей... а не по себе немножко было все четыре дня в Чжэнчжоу.

Впрочем, Хэнань - это не только беспонтовый Чжэнчжоу и грязная обмелевшая по случаю межени Хуанхэ. Это бескрайняя Великая центральная равнина Чжунъюань, это почти 100 миллионов хэнаньских крестьян, которым я без разговоров готов поклониться в пояс. У кого есть сердце и кто видел, в каких условиях они живут и как работают, тот сделает то же самое. Это тот самый Китай, за который я грыз и буду грызть глотки. В том числе кое-кому в Чжэнчжоу надо бы... потому что Хэнань - это ещё и несколько миллионов (по разным оценкам - от 1-2 млн. до 8 млн.) ВИЧ-инфицированных крестьян, массово заражённых несколько лет назад в результате совершенно безумной кампании закупки крови. А сейчас эти люди изолированы в своих деревнях и медленно вымирают целыми уездами.

Хэнань - это ещё, например, городок Аньян. "В Аньяне население маленькое, всего лишь 5 миллионов - говорил смущённый мэр, - но зато у нас неплохая история". Неплохая история, кто б спорил. Этот затрапезный пятимиллионный городишко "работал" столицей протогосударства Инь в эпоху династии Шан (XVII-XI вв. до н.э. - рекомендую всмотреться в эти даты повнимательнее), выкопанным из аньянской земли находкам - три, три с половиной тысячи лет. Здесь была найдена шанская бронза, я о ней еще скажу. Именно тут были обнаружены самые ранние цзягувэни - прототипы современных китайских иероглифов. Когда в страсбургских лесах только лоси водились, тут уже давали концерты для 10-15 струнных, духовых, ударных инструментов и бяньчжунов - бронзовых музыкальных колоколов. В Аньяне была написана "Книга перемен" - "Ицзин".

Итак, шанская бронза. Невероятные формы, отрицание всех законов гармонии и практичности, неправильно-меандровое безумие коренастой, приземистой тяжести. Издевательство над силой тяготения и эстетикой комфорта. Чистый, рафинированный, овеществлённый понт, сакральный атрибут сладкой принадлежности к горстке хозяев жизни, мистическая набухающая почка будущей азиатской роскоши. Распинаемая на китайской дыбе тяжеловесная красота линий в её зачаточной ипостаси священного треножника или неподъемного сосуда для хранения воды.

Мысль отлить это колюще-режущее, рвущее колготки и калечащее ноги совершенство могла родиться только в самой оторванной древнекитайской голове.

Эти горшки прекрасны.

Один из них преследует меня с детства. Вот он, гад:



Это маньяк. Он неравнодушен ко мне с нежного подросткового возраста. Я заворожённо рисовал его едва появившимися в СССР фломастерами, обречённо лепил из пластилина. Он мне бессовестно снился и всю дорогу царапал глаза своими изысканно-паучьими формами. Безумный треножник-цзюе (читается вторым тоном) обрушился на меня всей своей бронзовой тяжестью немедленно после Исхода в Китай. Выставленный в Гугуне оригинал, водружённая на Дунчжимэньском перекрестке монументальная копия, растиражированный в сотнях книг, картин, открыток, сувенирных репродукций треножник разве что у меня на голове к тому времени ещё не обосновался.

В благословенную Эру Фэйдянь, то есть во время прошлогодней эпидемии атипичной пневмонии, мы с Алёнкой (Девушкой-с-Вулкана, она же pekinessa) куролесили по вымершему, чистому, цветущему и прекрасному городу Пекину на велосипедах. Всю эпидемию напролёт мы с ней прилежно ломились в двери всяких-разных храмов искусств и культур, но согласно циркуляру китайского Минздрава почти все музы заперли свои святилища - какое на карантин, какое просто на лопату. Поцеловав как-то в очередной раз замок на воротах Музея истории Китая, мы с чувством исполненного долга отправились на Ванфуцзин, где собирались отыскать какой-нибудь недобитый SARSом ресторанчик. По дороге я пожаловался Алёнке на трёхногого маньяка, описал историю его преследований в красках и в подробностях.

Чем хороша была Эра Фэйдянь, так это сладкой неопределенностью. Никогда не знаешь, что тебя ждет за поворотом - вереница "скорых"-инфекционок (мы называли их труповозками) или утопающая в цветах абсолютно безлюдная (в Пекине!) улица. Ресторан, в котором ты ужинал вчера, сегодня с утра уже "зачищен" санитарами и опечатан. Но в тот день на Ванфуцзине нас ждал сюрприз - незакрытый на карантин Вайвэнь шудянь, магазин книг на иностранных языках. Затащив в него дочь Долины гейзеров, я попытался просветить её на предмет существования такой штуки, как энциклопедия "Британника". Схватив первый попавшийся том - один из 26-ти, что ли - раскрыл его наугад... и мы оба остолбенели. На фото посреди страницы красовался, расщеперив все свои три ноги, неуёмный бронзовый маньяк, мой вдохновенный извращенец, позеленевший от времени, гнутый жизнью, но непобеждённый.

Алёнка прониклась серьезностью момента. Убедила потом greentrollя, он тоже проникся. Развязкой многолетнего мистического романа стал вот этот подарочек к дню рождения:



Водрузив упорного, как фокстерьер, воздыхателя на каминную полку, я счёл историю домогательств трёхногого горшка к человеку исчерпанной. В общем, с лёгким сердцем капитулировал, но, как оказалось, рано расслабился.

Как выяснилось в Хэнани, этот самый треножник-цзюе был в своё время извлечен на свет Божий не где-нибудь, а именно в Аньяне. Вообще, они там откопали целый выводок родни моего поклонника:





И так далее, один другого краше.

И ведь только в Аньяне меня осенило: этой трёхногой озабоченной каракатице просто захотелось показать мне свою родину. Чтобы я припал, так сказать, к истокам. Познакомился с родителями и с семьей. А я-то, ворона, рот раззявил и поехал... в командировку, ага.

Оторопь берёт при одной лишь мысли о том, какие у него ещё на меня виды и планы...

А еще в Аньяне, как позднее выяснилось, провел три года своего голозадого детства Крис - мой самый старинный, самый ненавязчивый и самый отзывчивый друг-китаец. Томная птица-говорун, светлый человек, паясничающий за маской прожжёного хлыща.

...С четверга я снова в орущем, цветущем, румяном и комфортном Пекине. Здорово дома.

И, несмотря на всё моё тут бухтенье, я, наверное, люблю Хэнань.